Форум Альдебаран
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
11 Апреля 2020, 00:06:01

Войти
Перейти в Библиотеку «Альдебаран»
Наш форум в версии для PDA (КПК)
Наш форум в версии для WAP

Наш форум переехал на новый сервер. Идет настройка работы сайта.
1189701 Сообщений в 4361 Тем от 9549 Пользователей
Последний пользователь: Nora.05
* Начало Помощь Календарь Войти Регистрация
Форум Альдебаран  |  Литература  |  Специальная литература и Обучение  |  Наша Academia (Модератор: Лiнкс)  |  Тема: Littérature française (classique et contemporaine) 0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему. « предыдущая тема следующая тема »
Страниц: [1] 2 Вниз Печать
Автор Тема: Littérature française (classique et contemporaine)  (Прочитано 11664 раз)
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« : 17 Июня 2014, 02:25:28 »

Ги Гоффет (Guy Goffette) — один из самых знаменитых писателей в современной французской литературе. Родился в 1947 году в деревушке Жамуань в бельгийской части Лотарингии. Жил в Шарлевиле-Мезьере (на родине Рембо), Лиможе, в настоящее время живет в Париже. Первый сборник стихов выпустил в 1971 году, затем вышли еще 18 книг стихов и 13 книг прозы. В 1980–1987 гг. был соредактором двух литературных журналов. Лауреат литературной премии Французского сообщества Бельгии (1988), Премии Малларме (1989), Премии Мориса Карема (1992), Большой премии Французской академии (2001), Гонкуровской премии (2010) и др.


* aUk5C26.jpg (33.52 КБ, 350x387 - просмотрено 383 раз.)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #1 : 17 Июня 2014, 02:26:05 »

La poésie est le journal intime d'un animal marin qui est sur terre et qui veut voler.

                                             Guy Goffette
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #2 : 17 Июня 2014, 02:27:50 »

Je me disais aussi : vivre est autre chose
que cet oubli du temps qui passe et des ravages
de l’amour, et de l’usure – ce que nous faisons
du matin à la nuit : fendre la mer,

fendre le ciel, la terre, tout à tour oiseau,
poisson, taupe, enfin : jouant à brasser l’air,
l’eau, les fruits, la poussière ; agissant comme,
brûlant pour, marchant vers, récoltant

quoi ? le ver dans la pomme, le vent dans les blés
puisque tout retombe toujours, puisque tout recommence et rien n’est jamais pareil
à ce qui fut, ni pire ni meilleur,

qui ne cesse de répéter : vivre est autre chose.

Guy Goffette
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #3 : 17 Июня 2014, 02:29:08 »

ENVOI

Ce qui manque sans cesse aux mortels,
ce trou dans l’air entre les choses

où le regard s’échappe, s’assombrit ou
s’attriste, voici qu’il prend soudain

la mesure de notre soif en entendant
prononcer à voix basse le mot

jardin, et tout s’éclaire désormais
comme si la fontaine en nous muette

depuis tant d’années avait retrouvé
sa source et coulait rond et paisible

sur nos joues.

Guy Goffette
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #4 : 17 Июня 2014, 02:29:47 »

AVANT

Avant que la mort vienne,
écrire encore
un poème soigné,
avec de l’herbe
toute nue, un morceau
de ciel bleu et
des fleurs et des oiseaux
pour que ça bouge.

Que rien ne pleure, surtout
pas de pluie grise,
mais des femmes légères
et qui agitent
leurs jambes font rouler
leurs lèvres rouges
sur des mots ronds qui fondent

car tout va s’effacer
la vie se perdre,
si rien dans le poème
ne continue
comme un petit vent plein
de secrets et
qui ne souffle mot, mais
se contenterait

de respirer tout bas.

Guy Goffette
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #5 : 17 Июня 2014, 02:30:22 »

AUX MARGES

Dès l’aube tout est dit ;
les pas que nous ferons,
l’herbe en porte déjà
la trace, et nos paroles,

la brume en use le tranchant
sur le sein des collines,
l’échine bleue de la rivière
les tuiles cassées par le gel

et sur les trois notes inlassables
du merle dans le cerisier
qui s’émerge. Tout est dit,
mais le plus dur reste :

trouver la juste dédicace.

Guy Goffette
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #6 : 17 Июня 2014, 02:31:01 »

Le ciel est le plus précieux des biens dans l'existence. Le seul qu'on puisse perdre le soir et retrouver au matin, à sa place exacte, et lavé de frais.

                                                             Guy Goffette
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #7 : 17 Июня 2014, 02:31:31 »

QUE CHERCHAIS-TU DONC

Mais que cherchais-tu donc qui ne fût pas
le vent debout, ni le ressac d’enfance
dans les soirs gris, ni le redoublement
du vertige d’aimer

une autre terre que celle-ci, un autre
ciel, un autre temps ? Que cherchais-tu
sur la route que tu n’aies pas trouvé déjà
dans l’herbe familière

et déjà reperdu, bague de rosée ou signe
qu’un homme allant à son pas t’a laissé
sur la vitre avant de disparaître,
ouvrant les arbres
un puits où la lumière se nourrit de tes yeux.

Guy Goffette
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #8 : 17 Июня 2014, 02:32:16 »

L’auteur de "La Vie promise" est à mes yeux un de nos poètes contemporains les plus importants. Il est aussi romancier et essayiste. Il a consacré des ouvrages d’empathie à Verlaine, Auden, Becker ou Bonnard et, dans sa poésie d’une belle limpidité, le vertige métaphysique procède le plus souvent du quotidien et de la mélancolie. Quand il n’ouvre pas le "chemin frémissant, vertigineux, fruité de l’enfance et son goût violent de vivre dans la fugitive beauté des choses."

J’ai souvent beaucoup ri avec Goffette : ce poète de la mélancolie - verlainien, ne serait-ce que par sa musique - et de la déréliction (il est aussi proche de Lucien Becker), connaît la politesse de l’humour. Et même de la faconde. Sa voix porte, et son rire. Et il semble presque toujours intarissable.

Je me souviens ainsi l’avoir abandonné un soir en pleine discussion dans un hall d’hôtel avec des jeunes invités par l’Atelier imaginaire, et l’avoir retrouvé au matin discutant toujours, le verbe presque aussi haut et fleuri, les traits à peine plus tirés que ceux de ses jeunes interlocuteurs...

Mais sous le chapeau un peu théâtral et ses traits d’esprit, on devine beaucoup de gravité et surtout de finesse - celles-là mêmes qui sont à l’œuvre dans ses livres et sa poésie d’eau limpide...

Michel Baglin "Guy Goffette : La parole "qui éclaire de l’intérieur": http://revue-texture.fr/spip.php?article1
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #9 : 17 Июня 2014, 02:39:24 »

                    Le Camélia

Chaque fleur dit un mot du livre de nature :
La rose est à l'amour et fête la beauté,
La violette exhale une âme aimable et pure,
Et le lis resplendit de sa simplicité.

Mais le Camélia, monstre de la culture,
Rose sans ambroisie et lis sans majesté,
Semble s'épanouir aux saisons de froidure
Pour les ennuis coquets de la virginité.

Cependant, au rebord des loges de théâtre,
J'aime à voir, évasant leurs pétales d'albâtre,
Couronne de pudeur, de blancs camélias

Parmi les cheveux noirs des belles jeunes femmes
Qui savent inspirer un amour pur aux âmes,
Comme les marbres grecs du sculpteur Phidias.

Charles Lassailly (1806-1843)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #10 : 17 Июня 2014, 02:40:14 »

Данное стихотворение французского поэта Charles Lassailly встречается в романе Оноре де Бальзака "Утраченные иллюзии".

                       КАМЕЛИЯ

Цветы — живая песнь из книги мирозданья:
Нам в розах мил язык любви и красоты,
В фиалках — тайный жар сердечного страданья,
В холодных лилиях — сиянье чистоты.

Но ты, камелия, искусных рук созданье,
Без блеска — лилия, без страсти — роза ты,
Подруга праздного девичьего мечтанья,
Осенним холодам дарящая цветы.

И все же в блеске лож мне всех цветов милее
Твой бледный алебастр на лебединой шее,
Когда сияешь ты, невинности венец,

Вкруг черных локонов причудницы небрежной,
Чья красота к любви зовет, как мрамор нежный,
В котором узнаем мы Фидия резец.

(перевод с французского Нины Герасимовны Яковлевой)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #11 : 17 Июня 2014, 02:42:40 »

                   La Pâquerette

Pâquerettes des prés, vos couleurs assorties
Ne brillent pas toujours pour égayer les yeux ;
Elles disent encor les plus chers de nos vœux
En un poème où l'homme apprend ses sympathies :

Vos étamines d'or par de l'argent serties
Révèlent les trésors dont il fera ses dieux ;
Et vos filets, où coule un sang mystérieux,
Ce que coûte un succès en douleurs ressenties !

Est-ce pour être éclos le jour où du tombeau
Jésus, ressuscité sur un monde plus beau,
Fit pleuvoir des vertus en secouant ses ailes,

Que l'automne revoit vos courts pétales blancs
Parlant à nos regards de plaisirs infidèles,
Ou pour nous rappeler la fleur de nos vingt ans ?

Charles Lassailly
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #12 : 17 Июня 2014, 02:45:55 »

Le Cadavre (1834)

(extrait)

Les prudes de boudoir qui veulent de la gaze,
Et leurs gents troubadours qui satinent la phrase,
Osent me reprocher l'attentat inouï
De trop sentir le Peuple en mes vers... Eh bien ! oui,
Je suis du Peuple, moi; je suis de la canaille ;
Et comme Job le gueux, je chante sur la paille ;
Mon inspiration hurle à travers les mots ;
Mais j'ai beaucoup d'amour ; c'est par là que je vaux !

Charles Lassailly
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #13 : 19 Июня 2014, 20:10:24 »

BOUQUET DE PRINTEMPS

A mes enfants

Je vous offre des petals d’azur,
Des arbres en fleurs,
Des bourgeons eclates
Et des parfums fruits.
Je vous offre un sublime arc-en-ciel
Borde de soleil,
Des mimosas soyeux,
De l’orge et du miel.
Je vous offre des rivages bleus,
Des rires joyeux ,
Des brins de muguet
Et du sirop d’orgeat.
Je vous offre en cet instant
Un bouquet de printemps.

Floriane Clery
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #14 : 19 Июня 2014, 20:10:36 »

БУКЕТ ВЕСНЫ

Моим детям

Дарю лепестки, что в небе парят,
Деревьев дивный цвет,
И клейкость почек – весенний привет,
И фруктов сладкий аромат.
Я радугу вам подарю,
Пусть солнце осушит росы,
И бархат цветущей мимозы,
И мёд, и ячмень, и зарю.
Я вам подарю берега,
Пусть с вами смеётся река,
Вам ландышей тонкие веточки,
Сиропчик миндальный вам, деточки!
Дарю  я вам эти мгновения,
Букетик -  весны дуновение…

Флориан Клери (перевод Татьяны Растопчиной)
Записан
Морелла
I wouldn't want to live like this forever. But change myself? Never, never!
Книжный Эксперт
*********
Оффлайн Оффлайн

Сообщений: 13811

Nihil venerabilius eorum maiestate militibu


E-mail
« Ответ #15 : 19 Июня 2014, 20:29:26 »

Фредерик Бегбедер – современный французский писатель.



Эстет и сноб, профессиональный рекламщик и горячий сторонник коммунистов, Фредерик Бегбедер - одна из самых заметных фигур в литературном мире современной Франции. Заслуженную славу одного из самых интересных современных французских писателей Фредерику Бегбедеру принесли романы «Воспоминания необразумившегося молодого человека» (1990), «Каникулы в коме» (1995), «Любовь живет три года» (1997), «Рассказики под экстази» (1999), «99 франков», ставший лидером книжных продаж 2000 года во Франции.
В январе 2003 издательская группа Flammarion предложила Бегбедеру место редактора.
На мой взгляд, одна из его наиболее сильных книг - роман "Windows on the world" (2006). Там он перестает наконец ерничать, с ужасом глядя на то, как гибнут люди. Начинает мыслить куда более глобальными категориями, а также - о ужас! - показывает, что ничто человеческое, отцовство в том числе, писателю не чуждо, даже такому своеобразному.
Записан

Everything is about control.
I must never slip, nor ever fall.
Anything is possible for me.
I must never doubt, and finally be free
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #16 : 22 Июня 2014, 19:12:05 »

Мост Мирабо (фр. Pont Mirabeau) — мост через Сену в Париже, построенный в 1895—1897 годах. С 29 апреля 1975 года имеет статус исторического памятника.

Решение о строительстве моста было принято президентом Республики Сади Карно 12 января 1893 года. Мост спроектировал инженер Поль Рабель (Paul Rabel) при участии инженеров Жана Резаля и Амадея Альби. Мост назван в честь французского политика Оноре Габриеля Мирабо.


* mirabeau.jpg (47.11 КБ, 500x333 - просмотрено 434 раз.)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #17 : 22 Июня 2014, 19:14:07 »

            Le Pont Mirabeau

Sous le pont Mirabeau coule la Seine
            Et nos amours
       Faut-il qu'il m'en souvienne
La joie venait toujours après la peine
 
     Vienne la nuit sonne l'heure
     Les jours s'en vont je demeure
 
Les mains dans les mains restons face à face
            Tandis que sous
       Le pont de nos bras passe
Des éternels regards l'onde si lasse
 
     Vienne la nuit sonne l'heure
     Les jours s'en vont je demeure
 
L'amour s'en va comme cette eau courante
            L'amour s'en va
       Comme la vie est lente
Et comme l'Espérance est violente
 
     Vienne la nuit sonne l'heure
     Les jours s'en vont je demeure
 
Passent les jours et passent les semaines
            Ni temps passé
       Ni les amours reviennent
Sous le pont Mirabeau coule la Seine
 
     Vienne la nuit sonne l'heure
     Les jours s'en vont je demeure

   Guillaume Apollinaire (1880 - 1918)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #18 : 22 Июня 2014, 19:16:25 »

Поэтические переводы стихотворения Гийома Аполлинера "Мост Мирабо" на русский язык: http://magazines.russ.ru/inostran/1998/4/apoliner.html
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #19 : 23 Июня 2014, 18:39:24 »

CHANSON POUR ELLE

À Marianne Lecomte

Mes larmes font pousser les corolles des fleurs.
Si tu veux, c'est pour toi que je les ferai naître!
Et les chants des oiseaux, j'irai sous ta fenêtre
Te les chanter aussi, puisque je suis des leurs!

Je courrai vite, afin de voir tes formes blanches
Et tes cheveux, dorés par le soleil, plus tôt.
Les bleuets se pendront aux plis de mon manteau,
Et j'aurai, plein mes bras, des genêts et des branches.

Tu me crieras : bonjour ! dès que tu me verras,
Et quand je serai près, sur le balcon qui penche,
Sous la glycine mauve et la glycine blanche,
Je laisserai mes fleurs, pour te prendre en mes bras.

Et nous resterons là, très longtemps, sans rien dire,
Avec, dans nos cheveux, les doux frissons du vent,
Ivres d'amour qui naît et de soleil levant!...
... Et tu me quitteras dans un éclat de rire!

Jean Cocteau (Jean Cocteau. La Lampe d’Aladin. Paris, 1909)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #20 : 23 Июня 2014, 21:46:41 »

Le chat et le chien sont les plus domestiques de tous les animaux, c'est-à-dire les mieux intégrés à la maison (domus). Mais ils s'y intègrent de façon bien différente.

On a dit du chat que c'était un tigre d'intérieur, un fauve en miniature. Il est bien certain que sa docilité à l'égard des exigences de l'homme est beaucoup plus limitée que celle du chien, de telle sorte qu'il conviendrait de le qualifier d'apprivoisé, plutôt que de domestique. Quelle différence y a-t-il entre un animal domestique et un animal apprivoisé ? Le premier est né dans la maison. Le second est né dans la nature, et n'a été introduit que plus tard dans la maison. Or il est bien connu que les chattes aiment à faire leurs petits au-dehors pour les apporter ensuite un par un au foyer humain.

L'indépendance du chat vis-à-vis de l'homme se manifeste de cent façons, notamment par son peu de goût pour le sucre et les mets sucrés dont raffole le chien, mais surtout par son refus d'apprendre les gestes qui rendent service à l'homme. Jean Cocteau disait qu'il préférait les chats aux chiens, parce qu'on n'a jamais vu de chat policier. Mais on n'a jamais vu non plus de chat berger, de chasse, d'aveugle, de cirque, de traîneau, etc. Le chat semble mettre un point d'honneur à ne servir à rien, ce qui ne l'empêche pas de revendiquer au foyer une place meilleure que celle du chien. Il est un ornement, un luxe.

C'est aussi un solitaire. Il fuit ses semblables tandis que le chien recherche les siens avec ardeur.

Le chien souffre de son dévouement excessif à l'homme. Il est avili par son maître qui le contraint parfois à des tâches ignobles. Pis que cela : on dirait que les éleveurs mettent en œuvre toute la science génétique pour fabriquer des races de chiens de plus en plus laides et monstrueuses. Après les teckels — qui tiennent du serpent par la petitesse de leurs pattes — et les bouledogues — qui ne respirent qu'en suffoquant —, on a inventé des bergers allemands à l’arrière-train surbaissé, des levrettes affligées d'un tremblement incoercible, des chiens dépourvus de poils, etc. Ces infirmités ont visiblement pour fonction d'exciter sans cesse la pitié et la sollicitude du maître, et de leur donner un objet.

Il y a des hommes à chat et des hommes à chien, et ces deux traits coexistent rarement. Du chien, on attend une impulsion à ouvrir la porte et à partir à la 2conquête du dehors. L'homme ne promène pas son chien, c'est lui qui est promené par son chien. Il compte sur lui pour explorer en son nom les coins et recoins de la rue, de la campagne ou de la forêt environnante. Son flair - dont le chat est dépourvu - est un instrument de détection à distance que l'homme prétend s'approprier.

Au contraire, le chat invite à rester à la maison, à s'acagnarder au coin du feu ou sous la lampe. Il ne s'agit pas de sommeiller, mais de méditer au contraire. C'est par sagesse — et non par paresse — que le chat dédaigne l'agitation inutile. Le chien est un primaire, le chat un secondaire.

                          Citation
Mieux vaut être un chien vivant qu'un lion mort.
                                                  L'Ecclésiaste

Michel Tournier "Le chat et le chien" (Michel Tournier. Le Miroir des idées. Mercure de France, 1994)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #21 : 23 Июня 2014, 21:54:49 »

                     SENSATION

Par les soirs bleus d'été, j'irai dans les sentiers,
Picoté par les blés, fouler l'herbe menue :
Rêveur, j'en sentirai la fraîcheur à mes pieds.
Je laisserai le vent baigner ma tête nue.

Je ne parlerai pas, je ne penserai rien :
Mais l'amour infini me montera dans l'âme,
Et j'irai loin, bien loin, comme un bohémien,
Par la Nature, - heureux comme avec une
femme.

Arthur RIMBAUD (1854-1891)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #22 : 24 Июня 2014, 20:04:24 »

Мишель Деги (фр. Michel Deguy, 25 мая 1930, Париж) - знаменитый французский поэт, философ, эссеист, крупнейший теоретик в области современной поэзии. Переводчик Сапфо, Данте, Гельдерлина, Мартина Хайдеггера и Пауля Целана на французский язык. Член Академии Малларме, почетный профессор Университета Париж VIII (Сен-Дени).


* BBD57E97E656E08320AB4FAE8C0E09E5.jpg (48.14 КБ, 820x457 - просмотрено 312 раз.)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #23 : 24 Июня 2014, 20:04:43 »

Серое, голубое - небу позволено мало цветов,
данных земле, но и их вариациям есть предел.
Только что мимо меня прошли среднестатистические утки.

Тишина в кастаньетах яблонь
Осень охолаживает тело
и размывает опят по бахроме тропинок.

С порога поле - в рамке
рыжеющих кустарников и сопротивляющейся жимолости.
Темнеет, и стволы начинают сливаться.

Мишель Деги (перевод: Татьяна Щербина)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #24 : 24 Июня 2014, 20:05:05 »

Патриарх французской поэзии о непереводимости Европы

Французский поэт Мишель Деги видит в языке не средство общения, но меру человеческой сущности, которая сама — предмет воздействия «трансценденталий». Выдающийся французский поэт как никто умеет сражаться одновременно с ценностным релятивизмом и с ценностным фундаментализмом, видя в них два способа ухода от идеи Европы. Европа жива, пока жива непереводимость, созидающая Дом Бытия на очередных границах Европы. Во многом продолжая, а во многом переворачивая и оспаривая хайдеггеровскую концепцию языка, Деги вновь приобщает язык к его политическому измерению. Он предлагает говорить не о языковой политике, но о политическом содержании самого отношения к бытию. Оно тотчас формирует «произведение искусства», только попав в язык.

Читать дальше: http://gefter.ru/archive/6065
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #25 : 25 Июня 2014, 15:42:18 »

SEUIL

Le soir quand j'entre dans la forêt de mon sommeil, lunettes d'ombre
aux yeux chargés, écartant des buissons de lueurs, par d'obscurs
sentiers cheminant vers la source des
larmes, les faisceaux de la nuit me précèdent.
Ce qui persiste du jour s'avance vers les yeux immobiles.

Nuit giboyeuse, ne sait-elle pas lier les mains du poème?
Et je voudrais t'aimerdeviendrait je t'aime...

Mais veille plutôt! car la terre est le grand vestige.

Défouis l'origine qu'elle garde, la grande trace où l'absence se fige.
L'espérance confie que t'attend un pays dont cet amour d'écrire est
l'acte de naissance.

la grande apposition du monde

un champ de roses près d'un champ de blé et deux enfants rouges dans
le champ voisin du champ de roses et un champ de maïs près du
champ de blé et deux saules vieux
à la jointure; le chant de deux enfants roses dans le champ de blé près
du champ de roses et deux vieux saules qui veillent les roses les blés les
enfants rouges et le
maïs

Le bleu boit comme tache
L'encre blanche des nuages
Les enfants sont aussi mon
Chemin de campagne

Michel Deguy
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #26 : 25 Июня 2014, 15:52:48 »

L'été

Le jour roule sur le chant des tourterelles.
La bourrasque au bruit d'edredon livre le ciel au soleil.

L'âme se défroisse sur le lit des os.

Le pont-levis du chemin s'abaisse vers la mer ; hors du manoir des
pins suis allé demander le poème des dunes, entre l'écume et le maïs.

Etape aux portes des champs; le vent la lève, il faut partir.

Un courlis prisonnier du roncier crie comme un courlis blessé.

Echos de lumière sous le verger roman ; frisson de joie dans la volière
des trembles ; le pommier met ses boucles d'oreille ; les bleuets
montent sur les barricades ; la rivière
passe sous les fleurs.
Des colombes s'abattent : flocons de la lune pâle à midi.

Je vois les papillons papillonner à la rencontre.
Pin et chêne je les entends s'essouffler l'un vers l'autre; partout deux
mains tentent de se rejoindre.

La lumière prend feu aux ardoises, qui la concentrent vers la terre :
foyer du village aux quatre temps.

La nuit le toit doublera l'ombre.

Michel Deguy
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #27 : 25 Июня 2014, 15:54:24 »

Intimité plus grande avec les astres

Intimité plus grande avec les astres
Et dans la nuit sondée plus profond
Dans la nuit rapprochée la terre
Débouche sur le soleil cette étoile agrandie

Au coeur de la nuit le jour
Nuit de la nuit connaît
Une étoile plus brillante

Michel Deguy, 1965
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #28 : 27 Июня 2014, 15:38:33 »

Особое усердие излучал «хрупкий силуэт». В Марселе у нашего друга-ремесленника Андре Дельмаса соединялись звенья цепи: слово за словом. Айги будто переходил реку вброд. Мы нанизывали жемчужины, как когда-то это делали вышивальщицы. Письменный стол золотых дел мастера. Мелькали чувашские пряди.

Трепет — вот что его облагораживало. Одно имя бытия, чистота. Не силлабо-тоника. Но весь язык для звука Айги. Так он говорил — «отмеченное»; и на обороте книжной страницы, как подтверждение тому, его твердое выражение лица, которое перед нашим взором то появляется, то исчезает.

Гость небольшого роста теперь кора, пемза. Куда несут его? В землю? Это не мы. Мы не несем его в землю. Москва, Иерусалим, Париж. Широкая Волга. Они возлягут в его изголовье.

Возникнет всемирное место упокоения, место, овеваемое вселенским теплом, пальцы, охваченные перчатками чернил, очерчивают в ночи светящиеся годы, «погружающиеся в неизведанное».
Поэзия служит нам мерой отступления, она — облако родства с ушедшими, тот — иной, — он и на нулевой, и на бесконечной дистанции, как сознание.

Мишель Деги "Посвящается Айги" (перевод с французского Юрия Милорава)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #29 : 07 Июля 2014, 18:43:03 »

Ambroise Paul Toussaint Jules Valéry est un écrivain, poète et philosophe français, né à Sète (Hérault) le 30 octobre 1871 et mort à Paris le 20 juillet 1945. Après la Première Guerre mondiale, Paul Valéry devient une sorte de « poète officiel », immensément célèbre — peu dupe, il s'en amuse — et comblé d'honneurs. En 1924, il devient président du Pen Club français, puis est élu membre de l'Académie française l'année suivante.

En 1931, il est promu au grade de commandeur de la Légion d'honneur ; en 1932, il entre au conseil des musées nationaux ; en 1933, il est nommé administrateur du Centre universitaire méditerranéen de Nice ; en 1936, il est nommé président de la Commission de synthèse de la coopération culturelle pour l'exposition universelle ; en 1937, on crée pour lui la chaire de poétique au Collège de France ; en 1938, il est élevé à la dignité de grand officier de la Légion d'honneur ; en 1939, enfin, il devient président d'honneur de la SACEM. Il fut par ailleurs membre du Comité d'honneur de l'Association du Foyer de l’Abbaye de Royaumont.

Son œuvre véritable, pendant ce temps, continue toujours dans l'ombre. La profondeur des réflexions qu'il a émises dans des ouvrages exigeants (Introduction à la méthode de Léonard de Vinci, La Soirée avec monsieur Teste), ses réflexions sur le devenir de la civilisation (Regards sur le monde actuel) et sa vive curiosité intellectuelle en ont fait un interlocuteur de Raymond Poincaré, Louis de Broglie, Henri Bergson et Albert Einstein.


* 50493829_PaulAmbroise_Valery.jpg (100.88 КБ, 545x698 - просмотрено 285 раз.)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #30 : 07 Июля 2014, 18:43:38 »

Чтение историй и романов позволяет убивать время - второсортное и третьесортное. Первосортное время не нуждается в том, чтобы его убивали. Оно само убивает книги. Но некоторым из них оно дает жизнь.

                                                              Поль Валери
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #31 : 07 Июля 2014, 18:44:04 »

День без тебя погас, но от себя самой
Ты вскоре ускользнешь и верною мне тенью
В мой лучший сон войдешь... Среди ночи немой
Ты самое мое заветное виденье.

Чуть утро - я опять, тобой одной влеком,
Начну воссоздавать телесный образ милый -
И будет сердце в нем - мое все целиком,
Коль сможет у меня занять живящей силы.

Того же что и я, родная, захоти,
И волосы свои тихонько распусти,
И я проговорю, их вновь и вновь лаская:

Истока нежности другого не найти,
К друг другу нас стремит не сила колдовская -
Но тяга душ живых, забытых взаперти.

Поль Валери (перевод с французского Алексея Кокотова)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #32 : 07 Июля 2014, 18:45:16 »

Этот текст — первое из двух писем, впервые опубликованных в английском переводе лондонским журналом The Athenaeum в апреле и мае 1919 г. В августе того же года оригинальный текст появился в журнале La Nouvelle Revue Française. Будучи откликом на события Пер­вой мировой войны, знаменовавшей в глазах многих мыслителей небывалую катастрофу европейской и мировой культуры, это эссе подытожило его много­летние размышления и резко контрастировало с официальным опти­мизмом, культивировавшимся в послевоенной Франции.

Мы, цивилизации, — мы знаем теперь, что мы смерт­ны. Мы слыхали рассказы о лицах, бесследно исчезнув­ших, об империях, пошедших ко дну со всем своим че­ловечеством и техникой, опустившихся в непроницаемую глубь столетий, со своими божествами и законами, со своими академиками и науками, чистыми и прикладны­ми, со своими грамматиками, своими словарями, свои­ми классиками, своими романтиками и символистами, своими критиками и критиками критиков. Мы хорошо знаем, что вся видимая земля образована из пепла и что у пепла есть значимость. Мы различали сквозь толщу истории призраки огромных судов, осевших под грузом богатств и ума. Мы не умели исчислить их. Но эти кру­шения, в сущности, нас не задевали.

Элам, Ниневия, Вавилон были прекрасно-смутными именами, и полный распад их миров был для нас столь же мало значим, как и самое их существование. Но Франция, Англия, Россия... Это тоже можно бы счесть прекрасными именами. Лузитания — тоже прекрасное имя. И вот ныне мы видим, что бездна истории доста­точно вместительна для всех. Мы чувствуем, что циви­лизация наделена такой же хрупкостью, как жизнь. Обстоятельства, которые могут заставить творения Китса и Бодлера разделить участь творений Менандра, менее всего непостижимы: смотри любую газету.

Это еще не все. Жгучий урок преподан полнее. Мало того, что наше поколение на собственном опыте познало, как могут от случая погибать вещи, наиболее прекрасные, и наиболее древние, и наиболее внушительные, и наилучше организованные; оно видело, как в области разума, здравого смысла и чувств стали проявлять себя необычайные феномены, внезапные воплощения парадоксов, грубые нарушения очевидностей.

Я приведу лишь один пример: великие качества германских народов принесли больше зла, нежели когда-либо родила пороков леность. Мы видели собственными нашими глазами, как истовый труд, глубочайшее образование, внушительнейшая дисциплина и прилежание были направлены на страшные замыслы.

Все эти ужасы были бы немыслимы без стольких же качеств. Нужно было несомненно много знаний, чтобы убить столько людей, разметать столько добра, уничтожить столько городов в такую малую толику времени; но и не меньше нужно было нравственных качеств. Знание и Долг — вот и вы на подозрении!

Так духовный Персеполис оказался столь же опустошенным, что и материальные Сузы. Не все подверглось гибели, но все познало чувство уничтожения.

Необычайный трепет пробежал по мозгу Европы. Всеми своими мыслительными узлами она почувствовала, что уже не узнает себя более, что уже перестала на себя походить, что ей грозит потеря самосознания, — того самосознания, которое было приобретено веками выстраданных злосчастий, тысячами людей первейшей значимости, обстоятельствами географическими, этническими, историческими, — каковых не исчислить.

Тогда-то, словно бы для безнадежной защиты своего физиологического бытия и склада, к ней стала смутно возвращаться вся память. Ее великие люди и ее великие книги вновь вперемежку поднялись к ней. Никогда не читали так много, ни так страстно, как во время войны: об этом скажут вам книжные лавки. Никогда не молились так много, ни так ревностно, — об этом скажет вам духовенство. Был брошен клич всем святителям, основателям, покровителям, мученикам, героям, отцам отечества, святым героиням, национальным поэтам...

И в том же умственном разброде, под давлением того же страха цивилизованная Европа увидела быстрое возрождение бесчисленных обликов своей мысли: догм, философий, противоречивых идеалов: трех сотен способов объяснить мир, тысячи и одного оттенков христианства, двух дюжин позитивизмов, — весь спектр интеллектуального света раскинулся своими несовместимыми цветами, озаряя странным и противоречивым лучом агонию европейской души. В то самое время, как изобретатели лихорадочно искали в чертежах, в летописях былых войн способы одолевать проволочные заграждения, выводить из строя субмарины или обезвреживать налеты аэропланов, — душа прибегала разом ко всем колдованиям, какие знала, серьезно взвешивала страннейшие пророчества; она искала убежищ, благих примет, утешений, — вдоль всего перечня воспоминаний, прежних деяний, праотеческих поступков. Это — обычные проявления беспокойства, бессвязные метания мозга, бегущего от действительности к кошмару и возвращающегося от кошмара к действительности, обезумев, как крыса, попавшая в западню.

Кризис военный, быть может, уже на исходе. Кризис экономический еще явствен во всей своей силе; но кризис интеллектуальный, более тонкий и по самой природе принимающий наиболее обманчивую видимость, ибо место его действия — законная область притворства, — этот кризис с трудом позволяет распознать свою подлинную ступень, свою фазу.

Никому не дано сказать, что окажется завтра живым или мертвым в литературе, в философии, в эстетике.

Еще никому не ведомо, какие идеи и какие способы их выражения будут занесены в список утрат, какие новшества будут вынесены на свет. Правда, надежда живет и поет вполголоса:

Et cum vorandi vicerit libidinem
Late triumphet imperator spiritus.

Однако надежда есть только недоверие живого существа к точным предвидениям своего рассудка. Она внушает, что всякое заключение, неблагоприятное для данного существа, должно быть ошибкой его рассудка. Но факты явственны и безжалостны: вот тысячи молодых писателей и молодых художников, которые умерли; вот потерянная иллюзия европейской культуры и очевидное бессилие что-либо спасти; вот наука, смертельно раненная в нравственные свои притязания и как бы обесчещенная жестокостью своего использования; вот идеализм, едва ли вышедший победителем, глубоко опустошенный, ответственный за свои мечты; реализм, разочарованный, побитый, подавленный преступлениями и ошибками; стяжательство и самоотречение, равно осмеянные; верования, перемешавшиеся во всех странах, — крест против креста, полумесяц против полумесяца; вот, наконец, даже скептики, выбитые из колеи событиями, такими внезапными, такими неистовыми, такими волнующими, тешащимися нашими мыслями, как кошка мышью, — скептики, утратившие свои сомнения, снова нашедшие их и опять потерявшие и разучившиеся пользоваться силами своего рассудка.

Качка на корабле была так сильна, что даже наиболее расчетливо подвешенные светильники в конце концов опрокинулись.

Что дает кризису духа глубину и значительность, это — состояние, в котором он застиг больного.

У меня нет ни времени, ни сил, чтобы обрисовать духовное состояние Европы в 1914 году. Да и кто решился бы начертать картину этого состояния? Тема огромна: она требует знаний всяческого рода, беспредельной осведомленности. В самом деле, когда речь идет о комплексе такой сложности, — трудность восстановления прошлого, даже только что отошедшего, совершенно такова же, как трудность построения будущего, даже ближайшего: или, вернее, трудность та же. Пророк сидит в той же яме, что и историк. Пусть сидят!

Мне же нужно нынче лишь смутное и общее воспоминание о том, о чем думалось в кануны войны, об исканиях, которые шли, о произведениях, которые выпускались в свет.

И вот ежели я миную какие бы то ни было детали и ограничиваю себя убыстренными впечатлениями и той естественной целокупностью, которая создается мгновенным восприятием, я не вижу ничего! Ничего, — хотя бы это ничто и было бесконечно богато.

Физики учат нас, что, ежели бы наш глаз мог вынести пребывание в раскаленной добела печи, он не увидел бы ничего. Никаких световых различий нет в ней, которые позволили бы отличить точки пространства. Это огромная, окованная энергия ведет к невидимости, к неощутимому равенству. Но равенство подобного рода есть не что иное, как беспорядок, пребывающий в совершенном состоянии.

В чем же состоял этот беспорядок нашей духовной Европы?

В свободном сосуществовании во всех образованных умах самых несхожих идей, самых противоречивых принципов жизни и познания. Такова отличительная черта модерна.

Я отнюдь не отвожу от себя задачи обобщить понятие «модерна» и применить его к известному складу бытия, — вместо того чтобы пользоваться им в качестве чистого синонима «современности». Существуют в истории эпохи и места, куда мы можем ввести себя, мы — люди модерна, без боязни чрезмерно нарушить гармонию тех времен, не получая облика предметов чрезмерно забавных, чрезмерно заметных, — оскорбительных, чужеродных, нерастворимых существ.

Там, где наше появление вызвало бы наименьшую сенсацию, — там мы оказались бы почти как дома. Явно, что Рим Траяна и Александрия Птолемеев приняли бы нас в себя легче, нежели ряд местностей, менее отдаленных по времени, но более обособленных по типу своих нравов и целиком отданных какой-либо одной расе, одной культуре и одной жизненной системе.

Что же! Европа 1914 года дошла, пожалуй, до пределов этого модернизма. Любой мозг известной высоты служил перекрестком для всех видов мнений; что ни мыслитель, то всемирная выставка идей! Были произведения, до такой степени обильные контрастами и противоречивыми побуждениями, что напоминали собой эффекты неистового освещения столиц в ту пору: глаза чувствовали резь и тоску. Сколько материалов, сколько трудов, расчетов, ограбленных веков, затраченных чужеродных жизней понадобилось для того, чтобы этот карнавал стал возможен и был вознесен в качестве формы высшей мудрости и триумфа человечества?

В некой книге того времени — и отнюдь не худшей — можно найти безо всякого усилия: влияние русских балетов, крупицу темного стиля Паскаля, изрядную толику впечатлений гонкуровского типа, кое-что от Ницше, кое-что от Рембо, кое-какие эффекты, обусловленные посещениями художника, и кое-где тон научных трудов, — все это сдобренное запахом чего-то, так сказать, британского, трудно дозируемого!.. Отметим мимоходом, что в каждой составной части этой микстуры можно было бы найти достаточно всяких других тел. Бесполезно искать их: это значило бы вновь повторить то, что было только что мною сказано относительно модернизма, и написать всю духовную историю Европы.

И вот на огромной террасе Эльсинора, тянущейся от Базеля к Кельну, раскинувшейся до песков Ньюпорта, до болот Соммы, до меловых отложений Шампани, до гранитов Эльзаса, — европейский Гамлет глядит на миллионы призраков.

Но этот Гамлет — интеллектуалист. Он размышляет о жизни и смерти истин. Ему служат привидениями все предметы наших распрей, а угрызениями совести — все основы нашей славы; он гнется под тяжестью открытий и познаний, не в силах вырвать себя из этого не знающего границ действования. Он думает о том, что скучно сызнова начинать минувшее, что безумно вечно стремиться к обновлению. Он колеблется между двумя безднами, ибо две опасности не перестанут угрожать миру: порядок и беспорядок.

Он поднимает череп; этот череп знаменит. — Whose was it? — Когда-то он был Леонардо. Он изобрел летающего человека, но летающий человек не стал в точности выполнять замыслы изобретателя: мы знаем, что летающему человеку, воссевшему на своего большого лебедя (il grande uccello sopra del dosso del suo magnio cecero), даны в наши дни другие задачи, нежели собирать снег на вершинах гор, дабы кидать его в жаркие дни на стогна городов...

А вот этот другой череп — Лейбница, грезившего о всеобщем мире. А вот тот — был Кантом... Kant qui genuit Hegel, qui genuit Marx, qui genuit...

Гамлету не слишком ясно, что делать со всеми этими черепами. Что, ежели отшвырнуть их?.. Не перестанет ли тогда он быть самим собою? Его чудовищно ясновидческий ум созерцает переход от войны к миру. Этот переход еще более темен, более опасен, нежели переход от мира к войне; все народы поколеблены им... «А мне, — говорит он, — мне, европейскому разуму, чем грозит судьба? И что есть мир? Может быть, мир — такое состояние вещей, при котором природное враждование людей между собой проявляет себя в созиданиях, вместо того чтобы выражать себя разрушениями, как то делает война. Это время творческой конкуренции и борьбы произведений. Но мое я, разве не устало оно производить? Разве не исчерпал я желание крайних дерзновений и разве я не злоупотребил учеными смесями? Надлежит ли мне бросить свои тяжкие обязанности и потусторонние притязания? Или я должен идти следом за временем и уподобиться Полонию, состоящему ныне в редакции большой газеты? Или Лаэрту, занятому чем-то в авиации? Или Розенкранцу, делающему что-то под русской фамилией?

— Прощайте, призраки! Миру вы более не нужны. Как не нужен и я. Мир, окрестивший именем прогресса свою тягу к роковой точности, хочет присоединить к благам жизни выгоды смерти. Некая смута царит еще, но вскорости все прояснится. Мы узрим наконец явленное чудо — животное общество, — совершенный и законченный муравейник».

Поль Валери «Кризис духа» (La crise de l’esprit, 1919). Перевод с французского А. Эфроса.
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #33 : 09 Июля 2014, 21:19:58 »

Если бы птица знала определенно, о чем она поет, зачем поет и что в ней поет, она бы не пела.

                                                        Поль Валери
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #34 : 09 Июля 2014, 21:20:21 »

Prestissimo

Иногда – да, иногда – нет
Иногда – мысль, иногда – бред
Все - твои прекрасные позы.
И в глазах блеск, и в глазах смех
И веселие без помех
И стоящие тихо слезы.

Смесь безумная пустяков,
Планов, губ, болтовни, стихов,
Двух тишин (иль дум удивленных).
Все нам по сердцу, все под стать -
И смеяться, и трепетать
Средь порывов вознагражденных.

Иногда - нет, иногда – да,
Вся чудесная ерунда,
Что печальной жизни - пружина...
И нам нравится быть вдвоем
Ты – во мне, все мое – в твоем,
И раздельные суть едино.

Поль Валери (перевод с французского Алексея Кокотова)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #35 : 09 Июля 2014, 21:20:55 »

Представьте себе совсем крохотного младенца: в этом ребенке, каким были мы все, заложена поначалу масса возможностей. <...> Научившись владеть ногами, он обнаружит, что уме­ет не только ходить, но и бегать; и не только бегать, но и танцевать. Это - событие капитальной важности. Он одновременно открыл и выявил своего рода производную функцию своих конечностей, некую обобщенную формулу своего двигательного принципа. И действительно, если ходьба есть, в сущности, действие достаточно однообразное и почти неспособное к совершенствованию, это новое действие, танец, несет в себе сонмы каких угодно фантазий и вариаций.

Но не предстоит ли ребенку аналогичная эволюция и в царстве слова? Он разовьет задатки своей речевой способности: он обнаружит, что она пригодна для чего-то значительно большего, нежели для того только, что­бы просить варенья или отпираться от своих малень­ких прегрешений. Он овладевает механикой рассужде­ния; он предается фантазиям, которые смогут развлечь его, когда он останется в одиночестве; он будет вслу­шиваться в слова, которые полюбит за их необычность и их загадочность.

Таким образом, аналогично Ходьбе и Танцу в нем сложатся и выкристаллизуются по контрасту формы Прозы и формы Поэзии.

Это сходство давно поразило и увлекло меня; некто, однако, в свое время уже подметил его. Им пользовался, если верить Ракану, Малерб. Это, мне думается, не просто обычное сопоставление. Я вижу в нем некую сущностную аналогию, не менее плодотворную, нежели те, которые выявляются в физике, когда мы замечаем тождественность формул, определяющих величины явлений, на первый взгляд совершенно различных. Вот как, собственно, развивается наше сопоставление.

Ходьба, как и проза, подразумевает определенную цель. Это - действие, обращенное к некоему объекту, которого мы стремимся достичь. Наличные же обстоятельства, как, например, потребность в данном предмете, позыв моего влечения, состояние моего тела, зрения, места и т. д., сообщают ходьбе определенную походку, диктуют ей направление, скорость и устанавливают ее конечный предел. Все показатели ходьбы вытекают из этих переменных условий, которые всякий раз сочетаются неповторимо. Любое передвижение посредством ходьбы есть некая специальная адаптация, которая, однако, исчерпывается и точно бы поглощается завершением действия и достигнутой целью.

Совсем иное дело - танец. Разумеется, он тоже представляет собой определенную систему действий, но назначение этих действий - в них же самих. Он ни к чему не направлен. И ежели он преследует какую-то цель, то это лишь цель идеальная, некое состояние, некий восторг, - призрак цветка, кульминация жизни, улыбка, которая наконец проступает на лице у того, кто заклинал о ней пустое пространство.

Следовательно, задача танца отнюдь не в том, чтобы осуществить какое-то законченное действие, которое завершается в некой точке нашего окружения, но в том, чтобы создать и, возбуждая, поддерживать определенное состояние посредством периодического движения, совершаемого подчас и на месте, - движения, которое почти полностью безучастно к зримому и которое порождается и регулируется слуховыми ритмами.

Поль Валери "Поэзия и абстрактная мысль" (перевод с французского В. Козового). Доклад, прочитанный в Оксфордском университете и опубликованный в 1939 году.
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #36 : 10 Июля 2014, 21:26:16 »

"Поль Валери и идея литературы" (материалы симпозиума, организованного под руководством историка литературы и профессора Уильяма Маркса в университете Западный Париж в июне 2010 года): http://www.fabula.org/colloques/sommaire1408.php
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #37 : 10 Июля 2014, 21:41:50 »

Живопись позволяет увидеть вещи такими, какими были они однажды, когда на них глядели с любовью.

                                                        Поль Валери
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #38 : 10 Июля 2014, 21:42:13 »

Предрассветная баллада

Хоть бодрствует под лампою зажженной
Моя любовь, в уме - царит разлад.
Лоб высится, лучами освещенный,
Невидящий, сосредоточен взгляд...
Но, подлинный, не там ищу я клад!

Рука моя! Не нужно исступленно
Тянуть слова из мрака наугад!
Пусть пальцы, вдруг разжавшись, потаенно
Уснувшую тихонько навестят...
Силком слова являться не хотят!

Что проза мне? - Ведь и в животворящей,
Как и в мертвящей, мало красоты.
И много в ней тщеты ненастоящей,
И холодом разят мои листы!
Уж лучше мне балладу спеть для Спящей,

И взять взамен немного наготы...

Поль Валери (перевод с французского Алексея Кокотова)
22 февраля 1943 г.
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #39 : 10 Июля 2014, 21:43:40 »

Всякое высказанное слово имеет несколько смыслов, наиболее примечательным из которых является, несомненно, сама причина, побудившая это слово произнести.

***
Невозможно мыслить - всерьез - с помощью терминов: "классицизм", "романтизм", "гуманизм", "реализм"... Бутылочными этикетками нельзя ни опьяняться, ни утолять жажду. Литература, систему которой мы угадываем, обречена. Мы увлекаемся системой, и произведение низводится на уровень грамматического примера. Оно лишь помогает уяснить систему.

***
Переводы великих иностранных поэтов - это архитектурные чертежи, которые могут быть превосходными, но за которыми неразличимы сами здания, дворцы, храмы... Им недостает третьего измерения, которое превратило бы их из созданий мыслимых в зримые.

Поль Валери "Тетради" (перевод с французского В. Козового)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #40 : 27 Июля 2014, 22:27:28 »

La flûte

Je n'étais qu'une plante inutile, un roseau.
Aussi je végétais, si frêle, qu'un oiseau
En se posant sur moi pouvait briser ma vie.
Maintenant je suis flûte et l'on me porte envie.
Car un vieux vagabond, voyant que je pleurais,
Un matin en passant m'arracha du marais,
De mon cœur, qu'il vida, fit un tuyau sonore,
Le mit sécher un an, puis, le perçant encore,
II y fixa la gamme avec huit trous égaux;
Et depuis, quand sa lèvre aux souffles musicaux
Éveille les chansons au creux de mon silence,
Je tressaille, je vibre, et la note s'élance;
Le chapelet des sons va s'égrenant dans l'air;
On dirait le babil d'une source au flot clair;
Et dans ce flot chantant qu'un vague écho répète
Je sais noyer le cœur de l'homme et de la bête.

Jean Richepin (La Chanson des Gueux. Paris, 1876)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #41 : 27 Июля 2014, 22:32:13 »

                                                     « Chez Papa »

Ce fut grâce à un concours de circonstances pour le moins imprévisible que je franchis la porte de « Chez Papa ». Mon ami Le Maréchal qui habite F., chez qui j'étais invité à déjeuner, avait dû se rendre au chevet de sa mère, internée d'urgence à l'hôpital, et n'avait pu m'en avertir à temps. Livré à moi-même dans une petite ville que je ne connaissais pas, je m'efforçai de dénicher une auberge agréable.

« Chez Papa » avait l'allure cossue de ces restaurants de province où un déjeuner est une cérémonie aux rites immuables: apéritif, entrée, poisson ou viande les jours de régime, poisson et viande les autres, fromage et dessert, avant le café et les digestifs. Entre chaque étape de la liturgie une halte s'impose, ce qui mène facilement au-delà des quatre heures de l'après-midi les pratiquants qui ne traînent pas. Toute velléité de changer l'allure du repas est considérée comme une offense personnelle à l'égard du maître des lieux, qui ne se prive pas de faire remarquer au malotru son impertinence et son manque de savoir-vivre.

La clientèle de « Chez Papa » se composait pour l'essentiel de familles nombreuses, aussi capables de vélocité qu'un dinosaure de sauter à la corde, et moi, l'intrus, espèce en soi rarissime, poussais le défi jusqu'à déjeuner en célibataire! Onm'installa néanmoins à une table pour quatre, avec une nappe rosé aux plis tombants, et l'on dressa le couvert: cuillers, fourchettes et couteaux en argent, assiettes en porcelaine, verres de cristal.

Le luxe bourgeois, rutilant et paisible, qui imprégnait la salle et égayait les visages, me remplit d'aise. J'aperçus alors, attablés près de la paroi de velours rouge, un couple et un enfant qui me faisaient face. Ils tranchaient par rapport au reste de la clientèle. L'homme et la femme étaient petits, malingres, tandis que l'enfant, un môme de trois ans, avait l'air solide, responsable; assis bien droit sur la banquette, il présidait avec naturel. Il était d'ailleurs le seul à manger — l'homme et la femme, contrairement aux usages, n'avaient pas commandé d'entrée — et j'essayai en vain de deviner ce qu'on lui avait servi. Le maître d'hôtel me présenta une carte fort alléchante: terrine de foie de volaille, œufs cocotte, cœurs d'artichaut au vinaigre de xérès, cocktail de crevettes. Je tournai les yeux vers l'assiette du marmot : il n'y avait pas à s'y tromper, c'était bien du foie gras! Par une sorte de mimétisme amusé, j'en commandai également, et optai ensuite pour un turbot au beurre blanc. Un verre de Sauternes, une demi-bouteille de Meursault —j'étais paré, et l'avenir immédiat s'annonçait sans nuage.

Mais que buvait donc l'enfant? Ma parole, du Château Yquem! Je ne sais pourquoi, je vécus la chose comme un affront. Et pourtant, en quoi étais-je concerné? Cet enfant qui dégustait un grand cru... Etais-je jaloux? Pourquoi n'avais-je pas commandé du Château Yquem si j'en avais envie? Serais-je devenu mesquin? Mais aussi, pourquoi diable donnait-on du vin à un enfant de cet âge? Du lait ou de l'eau, voilà ce qu'il lui aurait fallu. A cet instant précis, je vis le garçon qui apportait à sa table une carafe de lait ; il remplit deux verres, un pour l'homme, l'autre pour la femme. Incapable de maîtriser ma curiosité, j'appelai le maître d'hôtel que j'interrogeai au sujet du couple.

—Ce sont des gens bien élevés, murmura-t-il.
— Je n'en doute pas. Avouez cependant qu'ils se nourrissent de bizarre façon.
— Ils ont des liens très étroits avec le patron, c'est pourquoi nous acceptons de leur préparer une panade spéciale.
—De la panade? Pour un gamin qui mange du foie gras avec un Château Yquem?
—Oh non, Monsieur! Lui, il a choisi un confit de canard.

Le ton du maître d'hôtel m'interdit de poursuivre, mais pendant tout le déjeuner je fus obnubilé par cette famille dont la présence créait un malaise que j'étais le seul à éprouver. Je n'achevai pas le poisson, renonçai au gâteau au chocolat amer que je m'étais promis de savourer avec le café.

Je ne demandai pas l'addition suffisamment vite pour échapper au spectacle du gros cigare et du verre de vieil armagnac acheminés en grande pompe vers le garnement.

—C'est un monstre, criai-je presque.
— Chut, me supplia le garçon, pas si haut, s'il vous plaît, il pourrait vous entendre.
—Voilà qui m'indiffère!
—Vous ne savez donc pas?
— Et qu'est-ce que je suis censé savoir? A quoi riment vos mystères?
— Chut, Monsieur, répéta-t-il. C'est le patron. « Chez Papa », c'est chez lui.

Colette Lambrichs (Tableaux noirs. Nouvelles. Paris, Éditions de La Différence, 1997)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #42 : 09 Августа 2014, 15:24:03 »

SONNET

Mon âme a son secret, ma vie a son mystère,
Un amour éternel en un moment conçu :
Le mal est sans espoir, aussi j'ai dû le taire,
Et celle qui l'a fait n'en a jamais rien su.

Hélas ! j'aurai passé près d'elle inaperçu,
Toujours à ses côtés, et pourtant solitaire.
Et j'aurai jusqu'au bout fait mon temps sur la terre,
N'osant rien demander et n'ayant rien reçu.

Pour elle, quoique Dieu l'ait faite douce et tendre,
Elle suit son chemin, distraite et sans entendre
Ce murmure d'amour élevé sur ses pas.

À l'austère devoir, pieusement fidèle,
Elle dira, lisant ces vers tout remplis d'elle
" Quelle est donc cette femme ? " et ne comprendra pas.

Félix ARVERS (1806-1850)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #43 : 12 Августа 2014, 20:11:32 »

IMPRESSION DE PRINTEMPS

Il est des jours — avez-vous remarqué? —
Où l'on se sent plus léger qu'un oiseau,
Plus jeune qu'un enfant, et, vrai! plus gai
Que la même gaieté d'un damoiseau.

L'on se souvient sans bien se rappeler...
Évidemment l'on rêve, et non, pourtant.
L'on semble nager et l'on croirait voler.
L'on aime ardemment sans amour cependant

Tant est léger le cœur sous le ciel clair
Et tant l'on va, sûr de soi, plein de foi
Dans les autres, que l'on trompe avec l'air
D'être plutôt trompé gentiment, soi.

La vie est bonne et l'on voudrait mourir,
Bien que n'ayant pas peur du lendemain,
Un désir indécis s'en vient fleurir,
Dirait-on, au cœur plus et moins qu'humain.

Hélas ! faut-il que meure ce bonheur?
Meurent plutôt la vie et son tourment!
Ô dieux cléments, gardez-moi du malheur
D'à jamais perdre un moment si charmant.

Paul Verlaine
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #44 : 12 Августа 2014, 20:17:18 »

Je ne sais qui a inventé cette histoire, mais je la trouve si curieuse que je vais tenter de la raconter à ma façon.

Un célèbre enchanteur chinois fut un jour appelé au palais.

« Trouvez-moi, lui dit l’empereur, quelque tour de magie si neuf, si extraordinaire que la cour en soit émerveillée : je marie ma fille dans un mois ».

L’enchanteur construisit une sphère en argent et la polit comme un miroir. Dans cette sphère creuse dont les deux moitiés s’emboîtaient à la perfection, il cacha un nain de ses amis. Après quelques essais heureux, il prévint le roi qu’il présenterait à la cour une boule magique douée du pouvoir de parler, de marcher, de sauter, de danser, de calculer, de tournoyer à son seul commandement.

Hélas ! le nain tomba gravement malade le matin même de la fête. Redoutant d’avoir la tête tranchée, car les colères de l’empereur étaient terribles, l’enchanteur avisa un petit garçon déguenillé qui jouait non loin du palais. Il l’appelle, lui glisse une bourse d’or dans la main, et, lui ayant fait jurer de garder le secret, il lui montre la façon de manœuvrer la boule. L’accord conclu, il lui indique l’heure où il pourrait s’y introduire sans être vu. Puis il rentre au palais pour assister au repas de noce.

Dans l’après-midi, toute la cour s’assembla autour d’une pelouse au milieu de laquelle étincelait la sphère argentée.

L’enchanteur, très pâle, commanda solennellement à la boule de venir vers lui. Celle-ci obéit, et l’enchanteur se rasséréna. Il lui ordonna ensuite les mouvements les plus variés, et toujours, la boule s’exécutait avec une grâce, une promptitude qui charmaient les spectateurs. Elle finit même par saluer les hauts dignitaires qu’on lui nommait et par faire aux jeunes époux une révérence qui arracha des larmes à l’empereur.

Comblé de présents, l’enchanteur s’attarda jusqu’au départ des derniers invités. Il avait hâte de délivrer et de féliciter le petit garçon lorsque, à sa profonde stupéfaction, il le vit accourir, affolé :

« Pardon ! pardon ! Monsieur, gémit-il. Je n’ai pu arriver jusqu’ici et me cacher dans la boule comme je vous l’avais promis. Un garde m’a surpris au moment où je franchissais la haie et il m’a enfermé. Je viens seulement de réussir à m’échapper ».

Plus stupéfait encore, l’enchanteur se précipita vers la boule et l’ouvrit.

La boule était vide !

Maurice Carême "La boule magique"
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #45 : 22 Августа 2014, 21:55:27 »

Mon expulsion

Avant d’aller plus loin, d’où m’emmène ce vent?
Je ne suis pas du coin, je parle avec l’accent,
Allez, sans simagrée, vous avez tout compris,
Je suis une immigrée, merci, pas de mépris.

Après deux ans d’études, j’ai trouvé un travail,
J’ai pris des habitudes, la vie suivait son rail.
Jusqu‘un jour de janvier, le facteur est venu,
M’apporter mon courrier, comme il est convenu.

Comme d’hab, je reçois, surtout des factures,
Mais au milieu, je vois, le mot «préfecture» …
Malgré l’appréhension, j’ouvre la missive,
C’est une invitation, hum… expéditive!

On m’invite à quitter le pays dans le mois,
Je n’ai qu‘à accepter, on me renvoie «chez moi» .
Mes amis, mon travail, tout ça, c’est terminé,
On fait pas le détail, il faut éliminer!

Il ne faut pas pleurer, ce n’est qu‘une expulsion.
Qui pourrait comparer à votre répulsion,
De subir à toute heure, de me voir, raclure?
Et le bruit et l’odeur, terrible torture!

Non, vous êtes sympas. Vous pouviez nous parquer,
L’étoile, pourquoi pas, aurait pu nous marquer.
Mais vous êtes modéré : à l’extermination,
Vous avez préféré, mon évacuation.

Je vous parais hostile? Allons, je vous charrie,
Mais que me reste-t-il, que manier l’ironie,
Qu‘à vous faire mes adieux et monter dans l’avion.
J’avais rêvé de mieux que cette conclusion.

Mathéo Spicherd
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #46 : 28 Августа 2014, 18:11:30 »

Ce que j'admirais dans la poésie, c'était la difficulté vaincue, et je pensais tout simplement que les prosateurs s'étaient résignés à écrire en prose parce qu'ils n'étaient pas capables de trouver des rimes.

                                                               Marcel Pagnol
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #47 : 28 Августа 2014, 18:11:54 »

LA CIGALE

Le soleil fendille la terre,
Aucun bruit ne trouble les champs ;
On n'entend plus les joyeux chants
Des oiseaux qui chantaient naguère.
Tous par la chaleur assoupis
Sous les buissons se sont tapis.
Seule une cigale est sur l'aire.

Son ventre sonore se meut ;
Sur une gerbe elle est posée ;
Seule elle n'est point épuisée
Par l'astre à l'haleine de feu.
Et la chanteuse infatigable
Jette dans l'air brûlant et bleu
Sa ritournelle interminable.

Marcel Pagnol
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #48 : 30 Декабря 2014, 12:20:02 »

Jean-Pierre Spilmont est un écrivain français, auteur d’essais, de poésie, de romans, de nouvelles et de théâtre. Il est lauréat de la Fondation de France, de Lettres Frontière et a reçu le Grand Prix du Livre d’Histoire de la Société des gens de lettres. Il a aussi été producteur d'émissions et auteur de dramatiques-radiophoniques sur France Culture et à la Radio Suisse Romande.

Ses premiers textes poétiques sont parus chez aux éditions Rougerie dans les années 1970, et sont réédités aujourd'hui dans le recueil …dans le désert du sang, aux Éditions de l'Envol. Plus récemment, Lumière des mains est paru chez Cadex.

Jean-Pierre Spilmont est surtout connu pour ses romans Sébastien (réédité en livre de Poche), Soleils Nomades (Flammarion, réédité à la Passe du Vent), La traversée des Terres Froides (Paroles d'Aube), Tous les nègres se ressemblent (en collaboration avec Gilles Roussi, Paroles d'Aube), pour sa biographie du pionnier du Mont Blanc Jacques Balmat dit Mont-Blanc (Albin Michel, réédité aux éditions Guerin de Chamonix) et pour son essai sur La Vallée des Merveilles (Attinger).


* spilmont.jpg (29.81 КБ, 450x534 - просмотрено 382 раз.)
Записан
Maryna
Библиоман
*******
Оффлайн Оффлайн

Пол: Женский
Сообщений: 4015



E-mail
« Ответ #49 : 30 Декабря 2014, 12:31:57 »

Une part d'étincelles. Jean -Pierre Spilmont

Il faisait très froid sur le fleuve
Un cargo rouge
Avançait lentement.
La dérive des glaces était comme  un signal.
Ou comme une prière
 
J'ai perdu  le chemin par où je suis venu
et  vous avez disparu peu à peu
comme un très léger refrain
qui lentement s'efface
et finit par s'éteindre
sur les lèvres du passé.

La douce morsure des arbres montait avec l'hiver
et   j'avais  à nouveau perdu  la mémoire de mon âge
en murmurant la longue litanie
des villages entrevus
J'ai entendu les heures se froisser une à une
avec  un soupir d'aile.
Un soleil  froid fondait doucement
dans la glace du fleuve, sur la rive duquel j'aurai aimé vous voir courir
quand vous étiez enfant. 

Puis,
ce fut comme s'il neigeait dans ma tête
en attendant que le jour se lève
et que le bruit que font les villes
nous réveille
enfin.
Pour quelques heures
Ou pour longtemps.
La neige vacillait comme une lumière de bougie, comme
un flamboiement de chandelle
pour éclairer le contour d'un visage.
 
Quelques uns s'étonnaient de nous voir dispersés
en quête
de  nous ne savions quelle aurore,
ne sachant ce qu'il adviendrait
quand le vent tomberait, ou
quand  l'épinette blanche abandonnerait son ombre
aux mésanges.

Ne sachant ce qu'il adviendrait
quand les enfants  d'ici  n'attendraient
plus  rien d'autre
que de sentir couler
sur leurs joues
des  fragments d'histoires oubliées
capables de réveiller le vieil hiver
à l'autre bout du  fleuve
ou de la mer.

Ne rien toucher. 
Regarder  seulement le ciel
ou ce qu'il en reste
et rejoindre la minuscule clarté d'un refuge, là,
où d'autres  voyageurs, avant de s'éloigner,
 ont   préparé  quelques bûches
à l'attention du nouveau venu
qui n'a jamais  eu de visage
 
On se croise.
On se croisaient depuis longtemps déjà.
Aux angles des rues fantômes qui
débordent de pluie et de nuit.
Pourtant,
nous nous reconnaîtrons peut-être un jour.

Mais  ne répondez pas à mon appel si je vous fais le moindre signe
aujourd'hui.
Votre regard ne me serait rien d'autre  qu'un sursis et
vous ne reconnaîtriez qu'un
brouillard anonyme,
solitaire,
montant sans bruit  au ras des heures
 
Lorsque je m’éveille, parfois,
Il ne reste  rien  sur  la page
qu’une fine couche de cire.
Un désespoir d’outre-ciel,
Un parfum  de bougie morte.
 
J’avais oublié le premier feu des hommes
J’avais oublié que seules les femmes
en étaient les gardiennes.
                   
J’ai supplié qu’on me  garde
une part d’étincelle.
Une seule.
Pour le dernier convive.

Québec, L’Ile d’Orléans
Un matin de décembre 2005
Записан
Страниц: [1] 2 Вверх Печать 
Форум Альдебаран  |  Литература  |  Специальная литература и Обучение  |  Наша Academia (Модератор: Лiнкс)  |  Тема: Littérature française (classique et contemporaine) « предыдущая тема следующая тема »
Перейти в:  

Powered by SMF 2.0.9 | SMF © 2006-2011, Simple Machines LLC